Расстроенная Бонни пытается привлечь внимание Слима, который вдруг решил, что самое время заново аккуратно сложить все скатерти.

— Что?

— Сама я, хоть убей, никого не понимала, и никто так ни черта и не понял насчет меня. Так что, еще летя в самолете, я решила, что в Японии начну все сначала.

Бонни щелкает пальцами, глядя на Флосси, тот щелкает пальцами в ответ. Мел замечает, что происходит — нет, он отнюдь не всегда слеп и глух! — и отвешивает Флосси смачный шлепок; тот, всхлипывая, бежит на кухню.

— Но если вы здесь хоть сколько-то пробудете, все равно основ поднахватаетесь.

— Всеми силами постараюсь этого избежать. Бонни смеется пронзительным, металлическим смехом.

— А вы большой оригинал, Луиза.

Мел наклоняется к ней с огромной дымящейся кружкой какого-то напитка. Запах — прямо как от сгнившей на корню люцерны.

Бонни склоняет голову набок: косит под чью-то ненаглядную сорокалетнюю девочку.

— Аригато

— Это еще что такое? — Я локтем подталкиваю кружку ближе к Бонни.

Она пододвигает кружку обратно — прямо мне под нос.

— Изумительный местный чай: его здесь из прошлогоднего риса готовят. Вы только понюхайте.

— Спасибо, я уже.

— А где вы остановились?

— В гостинице «Милый котик», рядом с «Серебряным павильоном».

— Гинкаку? Какая вы счастливица, это один из моих любимых храмов. Не правда ли, чудо что такое? Такая суровая простота…

— Вообще-то я в Киото за китчевкой приехала. Сады, где песок граблями выравнивают… Хотите, скажу вам одну вещь.

Бонии сдвигается на самый краешек табуретки, рисовый пар клубами окутывает ее розовые щеки..

— Это все на туристов рассчитано. Здесь — культура скупости, не эстетики. Суровая простота должна окупаться.

— Район вокруг Гинкаку очень мил, — роняет она, отсмеявшись. — Хотя довольно дорогой. У вас комната с ванной или просто комната?