Будь я на сорок фунтов полегче и на восемь дюймов покороче, то, крепко зажмурив голубые глаза и выкрасив вьющиеся рыжие волосы в иссиня-черный цвет, издалека и под дождем я бы, пожалуй, и сошла за японку, что плывет себе под живописным бумажным зонтиком (знаете, сколько здесь дерут за «Книрпсы»

А лестница уводит все выше. Узкая грунтовая тропка отходит в сторону и теряется в подлеске за пагодой. Высокая желтая трава щекочет лодыжки, влажные листья стряхивают дождевые капли мне на рубашку, мокрая ткань начинает просвечивать. Впереди на дороге — какая-то дохлая тварь. Ну, не совсем дохлая — еще дышит, подрагивающие бока залиты кровью, под обрубленным хвостом — горка дерьма, обгадилась от страха. Забавно, в Японии крысу встретить как-то не ждешь. А эта — ух, хороша, серебристо-черная, и судорожно подергивается. Обшариваю кусты в поисках подходящей палки, кладу ее поперек крысиной шеи, встаю на оба конца сразу. Бока опадают насовсем — точно воздух выпустили.

Тропа вьется все вперед и вперед и заканчивается на небольшой прогалине. Миниатюрный храм на склоне горы кажется скорее эллинским, нежели японским. Классический фронтон, небольшая лестница, вместо колонн — кариатиды, и не девушки, нет, но две вытянутые в длину, улыбающиеся каменные кошки. На алтаре, рядом с потускневшей медной чашей, до краев заполненной монетами, кто-то оставил кус сырого мяса с воткнутым в него переливчатым синим пером. Чье-то сердце размером чуть меньше моего кулака. И довольно свежее; во всяком случае, выглядит еще теплым.

Пора идти. Бегу по тропе обратно, вся покрылась гусиной кожей. На каменной лестнице кое-как оклемы-ваюсь. Ловлю себя на мысли, что чашечка зеленого чая была бы в самый раз. Да вы, девушка, я гляжу, натурализуетесь, или где?